Жарль Приель.

 

Глава 1

  

Я пишу не роман, а собственное жизнеописание. Поэтому мне нужно рассказать все, как оно было на самом деле, и обойтись без прикрас, которые так любят мои читатели. Вот поэтому-то я и ленюсь, никак не могу начать работу, но, возможно, заслуживаю снисхождения: мне придется признаться в том, как скудны были в юности мои доходы, и какими кривыми дорожками мне порой приходилось идти по жизненному пути. Ну что ж! Сейчас я ужа старик, борода у меня белая, и, хотя иногда мне уже слышится, как парень с острой косой[1] точит свой инструмент у моей постели, это еще не значит, что можно давать себе поблажку. Начну повествование и черт с ней, c ленью, да и с моей репутацией тоже. Вперед!

 

… В то время передо мной стояла нелегкая задача: объявить моей бабушке Соаз Сапер, что ей пора сносить все свои воздушные замки, которые она понастроила, чтобы поселить в них своего внука, поскольку последний не собирался жить рядом с ней, под сенью местной приходской церкви. Больше того: он и вовсе не собирался жить в Бретани, да даже и во Франции. Этот шустрый кролик намеревался ускакать в Москву, в Россию, страну, о которой старушка и слыхом не слыхивала. И, что еще хуже, речь шла не о том, чтобы съездить туда по-быстрому и вернуться назад, как это было, когда я ездил в Нью-Йорк, Брест, Лиссабон или Кристианию, города, по ее мнению, располагавшиеся не так уж далеко, всего лишь, как она говорила «в Запарижьи». И к тому же – такое горе, попортившее ей немало крови: она узнала, что я собираюсь жениться, да еще на ком! На какой-то француженке-эмигрантке, женщине, которая  и «Отче наш»-то не знала, про таких у нас говорят «ни веры, ни манеры», на неженке, такой же, как и все городские женщины по мнению деревенских. Бабушка косо смотрела даже на девушек из соседнего города Ландрегера, по крайней мере, на тех, кто был не из благородного сословия и не из состоятельных горожан.

  

Старушке в свое время не удалось сделать из меня святого отца, так как образование я получил «ужасное». Поскольку не вышло сделать меня священником нашего кантона, бабушка начала питать в глубине сердца новую надежду: если уж внуку Жарлю суждено жить семейной жизнью, так я выберу ему, как придет возраст, достойную невесту, такую, чтобы и мне понравилась.

Она уже давно присмотрела себе будущую внучку, тихую барышню, получившую образование в монастыре в Ландрегере. Девица была старше меня то ли на четыре, то ли на пять лет и, увы, красавицей ее назвать было нельзя. Но как водится, не тот самый разумный, кто самый красивый. И к тому же, хоть у нее была и не такая рента, как у племянницы мэра, но ее вдовушка-мать кое-какими средствами располагала и была владелицей большого городского дома с обширными пристройками. У барышни было три брата, все трое - священники, и не было возможности даже для самой отъявленной сплетницы во всей нашей области рассказать о ней хоть малейшую гадость. Только представьте себе, три брата, и все – священники; всю жизнь она провела богобоязненно, получив от матери немалую сумму денег и хорошее образование, да и смотреть на нее не так уж и страшно было, что ж тут думать да торговаться? Можно сказать, свадьба была почти что сыграна. Правда, бедняжка Соаз забыла одну мелочь:  спросить мнение будущего жениха. Что правда, то правда, в те времена, когда мы вместе ходили в школу, которую устроили добрые монахини в нашей деревеньке Приель, мне эта девочка нравилась. Она была моим другом и соседкой, мы часто играли вместе – если хотите, она мне была как сестра, – но у меня и в мыслях не было стать ее мужем. А вообще, кто знает, может, бабушка все решила, не спросив и у самой дочери вдовы? Могло быть и так. В любом случае если эта девушка так и не вышла замуж, то уж точно внук Соаз Сапер тут не при чем.

  

Итак, несколько дней я не мог решиться и сказать бабушке все как есть, боялся расстроить ту, которая меня вырастила. К этому прибавлялась еще одна проблема, гораздо более серьезная, которую мне предстояло решить, а именно проблема денег. Дело было вот в чем.  Во-первых, я хотел одеваться как человек, а не как огородное пугало, которому хозяин земельного участка одолжил свой костюм, а на помощь добрых людей в этом деле не приходилось рассчитывать. Да и требовалось оплатить мою поездку от дома до Парижа и дальше, до самой Москвы. Тут меня ждали серьезные траты. Шестьсот франков, столько требовалось мне согласно моим расчетам, как я ни ломал голову. Да, шестьсот франков, дорогие мои! И из какого, черт возьми, источника мне было достать эту умопомрачительную сумму? У меня не было ни гроша, ведь на те пятьдесят франков в месяц, которые я получал, особенно разгуляться не получалось. Отец мой всегда был скуп, да к тому же в тот момент он был сам в финансовом смысле по уши в навозе. От бабушки ничего ждать не приходилось: она жила так себе на свою вдовью пенсию, которая составляла всего семьдесят франков в квартал. Сейчас это вообще ничтожная сумма, но по тем временам человек, отправляющийся в Ландрегер с двадцатью реалами в кармане, мог вернуться домой с целой корзиной всякого добра, да еще с остатком денег в кошельке. Но шестьсот франков, господи Иисусе! Я мог бы найти эту гору золота разве что у какого-нибудь мецената, который не очень-то считает свои деньжата, а если бы не нашел мецената, то у меня оставался один выход – податься в грабители. Времени у меня почти не оставалось. Приближался праздник святого Иосифа, покровителя деревни Приель, и приходился он на 19 марта. А через месяц после того мне уже надо было находиться в Москве, если, конечно, я собирался-таки жениться на моей невесте в назначенный день, то есть двадцать третьего апреля.  

  

Итак, в одно из воскресений мой отец обедал у нас в Крех Элиэс, и тут-то я и решил выложить все, как есть моим родным. Погода была такая, что хуже не бывает, и мы сидели у очага и попивали кофе, придвинувшись к огню, в котором пылал дрок и торф. Пламя грело наши конечности, а наши спины леденели, потому что с чердака задувал холодный ветер. На коленях у меня пристроился трехмесячный котенок, которого мы звали Бишеган, и во весь голос мурлыкал, поскольку только что как следует набил своё брюшко. Я не рассказал родным еще и половину того, что собирался, как Соаз Сапер разразилась рыданиями. На ее слезы я не очень-то обратил внимание, потому что бабушке ничего не стоило разрыдаться по любому поводу, например, если блины подгорели, если приходящая прачка забывала забрать белье для стирки, если она забывала подать спелую землянику на праздник святого Эрвана, но длилась эта буря самую малость. Но тут подал голос мой отец:

  

- Скажи мне ради всего святого, – возопил он, - что за финтифлюшку ты выбрал в жены? Я бы еще понял, если бы она была бретонка! И объясни, с какой это радости ей приспичило переться в эдакую даль из своей страны? Она вообще кто по профессии? И какого рожна ты вздумал ехать к ней к черту на кулички?

И далее на огромной скорости следовал вопрос за вопросом. Я чувствовал себя так, будто попал под бурю с градом.

- Ради бога, - ответил я родителю, - отстань от меня с этими дурацкими вопросами! Это не журавль в облаках, а синица в руках. Я все продумал; распланировал и поездку, и свадьбу. Поэтому портить себе кровь по этому поводу я тебе не советую: без толку.

  

Но сколько я ни напускал на себя важный вид, папаша не переставал ворчать:

- А деньги, черт подери? У кого ты их возьмешь, чтобы…

 

Но тут мне на подмогу пришла бабушка. Причем вовсе не из-за того, что она вдруг стала на мою сторону. Ей просто нравилось поспорить с зятем. Поэтому она и вмешалась:

- Откуда он возьмет деньги? Ну, уж не у тебя – это точно, бедняцкое отродье! Если бы ты в свое время не сорил деньгами, то сейчас бы таких вопросов не задавал. Закрой рот, каждому свой клубок судьбы распутывать, это уж как кому на роду написано.

  

Вот это да! Получилось с первого захода.

Но я знал, что папаша тоже за словом в карман не полезет, и даже если бы мы с бабушкой стали к нему подлизываться, все равно получили бы от него по первое число. Сколько раз мы уже страдали от его красноречия и духа противоречия! Я стал умолять его умолкнуть хотя бы на чуть-чуть или, по крайней мере, не разносить наш семейный разговор по всей округе. Какое там! Он только раззадорился:

  

- Ах ты, сопляк, за кого ты меня держишь? Черт подери, я тебе не кумушка-сплетница!

В общем, мне пришлось спешно ретироваться и удалиться в кабак, чтобы весь вечер провести за игрой в карты. Но едва только я успел сесть за стол, как ко мне подлетела жена кабатчика, и что бы вы думаете, она мне сходу выпалила?

  

- Эй, паренек, ты мне вроде говорил, что собираешься в Москву и женишься там на русской? А почему? Наверное, она такая красавица, что прямо помереть на месте можно, раз уж тебе наши девушки не глянулись.

  

Я вытаращился на нее, по-дурацки разинув рот, будто только что с размаху приземлился в заросли крапивы. Кто бы мог разнести эту новость? Кому я только что говорил об этом за обедом? Меня слышали: Соаз Сапер, которая сейчас дома плачет в три ручья, отец и котенок Бишеган…

Тот, кто разболтал мой секрет, должен был испытывать муки совести, поскольку он не преминул скрыться с моих глаз, хотя изначально и намеревался отужинать дома. Когда я имел несчастье встретить старого сплетника в Ландрегере, я сходу начал ругать его по-черному, но что толку было от моих воплей? Он только зубами скрежетнул, когда мы с ним столкнулись нос к носу, и тут же принялся клясться и божиться, что его вины тут нет и в помине. Я не удержался от того, чтобы не подшутить:

  

- Бедный мой родитель, - произнес я, - ты подобен могильному камню, на котором пишут одно только вранье о покойном! Ну, конечно же, меня выдал котенок Бишеган!

Но как бы там ни было, дело было начато, как у нас говорят, с рыбки сняли чешую, тут бы косточкой не подавиться. А мне предстояло еще поймать эту жирную рыбку, потому как, перефразируя другую пословицу, наш котенок был вовсе не похож на курицу, которая несла золотые яйца, и был он не рябой, как курица из сказки, а черный, как уголек. Надо было изловчиться и достать-таки не пойми откуда эти несчастные шестьсот франков. Без них было никак не обойтись.

И тогда я направился к господину Амону, владельцу небольшой семинарии в Ландрегере. Будь что будет! Он уже не раз выручал меня, когда я был семинаристом под его началом, и теперь я собирался просить у него денег.  Для меня это было тяжко, так же как, наверное, и для нищего, протягивающего руку за подаянием, а для него было не намного легче развязать свою мошну, поскольку, как говаривал мой дед по прозвищу Кривой Палец:

У кого все есть, за добром следит

У кого ничего, тот и косо глядит.

 

«Семь бед – один ответ, - думал я, - либо плыть, либо тонуть, что тут раздумывать?» С этой мыслью я и отправился от дома к дому, будто собирал пожертвования на благотворительность.

Я бы согрешил против истины, если бы сказал, что на прием хоть в одном из богатых домов, куда я приходил с просьбой, можно было бы пожаловаться. Ни одна из служанок не огрела меня метлой по шее, даже наоборот, меня везде приглашали к столу. Беседовали со мной очень любезно: о море, о погоде, о дальних странах, но как только я касался в разговоре денежного вопроса и упоминал шестьсот франков!... Ой-ей-ей! Нет, я не слышал ни одного обидного слова, никто не выказывал мне презрения, наоборот, все вздыхали и сочувствовали, и смотрели на меня с участием. Некоторые даже ободрительно похлопывали меня по плечу, другие, кто половчее, начинали охать и причитать что-то о том, что Господь-де милостив. Увы, у каждого находились собственные заботы и затруднения, да и потом, сейчас все так дорого… и пшеницу продать невозможно, что уж говорить о льне и картофеле!

Этот за год потерпел убытки, тот сам погряз в долгах, здесь только что все сбережения ушли на починку крыши сарая, а тут супруга непременно должна купить корову, а то и две на свадьбу дочери… Одним словом, никто не мог помочь мне материально ни франком ни сантимом. То есть, наверное, во имя Иисуса и Пресвятой Девы они бы ссудили мне эти шестьсот франков, а то и больше, но вот обстоятельства… Но пока мои собеседники излагали тысячу уважительных причин для отказа, я явственно слышал за их речами: «А ну-ка отлепи свой зад от стула, сынок, и шагай своей дорогой! Не для тебя очаг топили, не для тебя денежки копили!». Я напрасно тратил усилия, как ни сладки были мои речи, от них мои собеседники теряли слух и способность понимать. Но стоило мне шагнуть за порог, как вслед мне неслось:

 

- Ну что ж, доброго пути тебе, Жарль! И не забывай нас, присылай весточку издалека!

Ладно, ладно, погодите у меня, говорил я себе, уязвленный такой насмешкой, если у вас живот от жадности лопнет, я вам кишки назад вправлять не стану!

Когда, уже после полудня, я вернулся в Крех Элиэс, я был усталым, и настроение мое упало ниже погреба после стольких неудач. И напрасно Соаз Сапер потчевала меня моим любимым супом и старалась приготовить блюда, от которых у меня обычно текли слюнки. Сколько я их ни пробовал, они все были для меня на один вкус, причем вкус этот был горький. Ночью я не сомкнул глаз, будто спал не на перине, а на мешке с песком. Я вертелся и ворочался, и думал-раздумывал всю ночь напролет, пока не зазвонили заутреню: «Может, у меня не получилось найти верный подход к этим людям, потому что я не научился как следует втираться в доверие . Жаль, что я не изучил это ремесло в Бресте. Ведь был же у меня там хороший учитель, Тото Савиньи, острый нос, хитрый лис! А может, они думают, что я просто неудачник, и решили, что никогда больше не увидят своих драгоценных денежек? И это при том, что я думаю только о работе, да что там думаю, надрываюсь на этой работе, мне бы только получить немного помощи на старте…» И так без конца, пока не пришлось вставать и завтракать или, по меньшей мере, изображать, что ем завтрак.

  

После завтрака я снова принялся ходить-бродить по чужим домам, но после вчерашнего провала я научился быть менее чувствительным. Например, однажды я уже был настолько близок к получению нужной суммы, или, по крайней мере, ее половины, что готов был поставить шестьсот франков против щепотки табака в любом споре. Но все же,  и в тот день мне не удалось выманить деньги у моего предполагаемого благодетеля, старого капитана торгового судна, ни гроша ломанного я от него не получил. Но на сей раз, вместо того, чтобы изойти гневом, я всего лишь процедил сквозь зубы, когда пришел домой:

  

- Эх, бабушка, я похож на крестьянина, у которого кобыла вот-вот разродится. Он думает: «Еще немного, и будет у меня великолепный жеребенок», а кобылка поднатужилась, да ничего не вышло, только пук на всю конюшню.

Иногда на меня накатывало отчаяние, и я говорил себе: «Ну и ладно, если уж мне надо попасть в Москву, пойду туда пешком, пропылюсь и испачкаюсь в головы до пят, под дождем промокну как Вечный Жид, который слоняется по дорогам, только у меня не будет и пяти монет. И тогда сидите на своих деньгах, вцепитесь в них обеими руками, все равно рано или поздно вам с ними придется расстаться, ибо сказано:

 

В могилу человек сойдет совсем нагим,

Как ни торжествен будет плач над ним

 

Шестьсот франков?

Многие, наверное, будут на меня в обиде: а стоит ли так распинаться из-за такой ерунды, скажут они, и чего ради автор тратит бумагу с чернилами, и время читателя с ними заодно? Но пусть они вдумаются в то, что дело было в 1911 году, во времена, когда у людей не было этих цветных бумажек, мятых, замусоленных, надорванных и ни пойми на что похожих. В то время мы видели только золотые и серебряные монеты. И на это шестьсот франков можно было столько всего накупить! Двадцать франков – столько получал в месяц мой отец, точно так же, как и многие другие работники на фермах. Соаз Сапер сдавала внаем небольшой дом с садиком в нижней части местечка Крех Элиэс, и сколько, вы думаете, она имела с него? Всего сто франков в год, да при этом с какой гордостью она складывала пять золотых монет арендной платы в ящик комода: «Ну что ж, - говорила она, - с голоду не помру в ближайшее время.» Вот дьявол! Тот, кто давал нищим десять сантимов милостыни в глазах соседей был прожигателем жизни. Когда я был подростком, мне случалось частенько ходить на прогулку в соседний Порз Гвенн. Там было много больших гостиниц и богатых особняков, как и сейчас. И если мы хотели пообедать в заведении типа «Debit de boissons, on apporte son manger»[2], как гласила вывеска при входе в простенький домишко, стоящий рядом с загородным домом Анатоля Ар Браза[3], что нам приносили? Большого омара, креветку, съестных морских ракушек или крабов, хлеба со сливочным маслом, сидр,  и каждый брал, сколько душе угодно, да сверх того еще и чашку микамо[4]. И когда мы спрашивали, сколько с нас, а нас было пятеро или четверо, и все мы ели как следует, то хозяйка заведения нам отвечала: «Что ж, с вас двадцать реалов, дорогие мои, если для вас это не очень дорого.» Теперь вы понимаете, что такое для того времени шестьсот франков?

«To be or not to be!»  говорил принц Гамлет. Итак, эта сумма денег, эта самая «ерунда», если вам угодно, была для внука Соаз Сапер такой же серьезной проблемой. Или, вернее сказать для меня это была душевная рана, которую ничто вокруг меня не могло излечить, и боль от нее снедала меня будто язва, истачивающая кожу. А время шло, и оно, проклятое, и знать не хотело о моих страданиях. Уже наступил апрель, деревья начали покрываться почками и молодыми листочками, а птицы пели во славу Творца, но мне на все это было ровным счетом наплевать.

Я был словно околдованный: отвечал «да», когда от меня ожидали услышать «нет». Иногда - такого вы уж точно не слыхали – я вообще сожалел, что родился человеком, а не животным. Да, говорил я себе, звери куда счастливее нас, ни одна лошадь не ломает голову над тем, как ей купить пару ботинок.

  

Посмотрите на собак и кошек: им и так тепло и хорошо! Вы когда-нибудь видели, чтобы кошка куталась в лохмотья? И тогда мне начинало казаться, что скорее я лишусь собственной тени, чем расстанусь с бедностью, и мое настроение падало еще ниже, а сердце все сильнее сжималось. Ну почему же, говорил я себе, я не родился камнем или щепкой? Я был бы нем и неподвижен, но, по крайней мере, не мог бы страдать и испытывать боль.  

  

А потом – кто знает? В прежние времена у нас верили, что земля стоит на спине толстенной черепахи. Другие говорили, что земная твердь опирается на громадный столп, а сейчас, по мнению ученых людей, она крутится-вертится среди нескончаемых звезд, хвостатых и бесхвостых, горящих или потухших солнц, большинство из которых в тысячи раз больше нашей планеты. Но что с того? Главное – это то что все, что было сотворено на этой планете – камни, травы, человек или зверь , - должны пройти через множество страданий и потрясений.

Наконец, я решился на то, чтобы пойти еще к одному человеку и попросить у него денег. И это несмотря на то, что я уже зарекся уже ходить к важным господам за подаянием. Да, только я хотел было написать его имя и его профессию, как решил, что лучше этого не делать. Он ведь еще жив, хоть и состарился порядком, и, несмотря на то, что у него ни одного зуба во рту не осталось, когти у него такие острые, что ему ничего не стоит свести счеты с обидчиком. Только не думайте, что я клевещу на него, или что у него характер к старости подпортился. Какое там! Он и в молодые годы славился дурным нравом. И у него, поросенка эдакого (так его называли в молодости), хвостик был короток, но зато уши он держал востро. Даже Анку[5], сам Анку не осмеливается подойти близко к этому человеку: он уж два раза пытался увести его за собой, но дважды сломал косу о его твердую башку. 

  

Наверное, с тех пор его состояние только подросло, потому что, как говорят наши соседи валлийцы, каждый ручей стекает к реке. Но даже и в те времена этот господин был богат, и никто не мог сосчитать, сколько ферм ему принадлежало в округе, и сколько его денег лежало у нотариуса. У него не было ни детей на иждивении, ни жены, ни любовницы (насколько мне было известно), ровным счетом никого, кто мог бы проесть хоть часть его доходов. И все же бабушка не советовала мне обращаться к этому человеку: «Увы, внучек, к нему лучше не соваться. С него как с козла, и молока ни шерсти не добудешь.» И все-таки я пошел попытать счастья… и тут же понял, насколько бабушка была права. Хотя сколько раз до того этот тип говорил мне: «Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, приходи ко мне, и я тебе открою и двери, и объятия, и кошелек, стоит тебе только захотеть.»

  

Words, words, words! Так говорил Гамлет, и верно -  слова этого лгуна были подобны надписям, наскоро набросанным на прибрежном песке, тем, что быстро стираются морским ветром. Он уже послал куда подальше господина Амона, который приходил просить за меня и узнать, открыты ли для меня или хотя бы приоткрыты вышеперечисленные предметы. И только я хотел было напомнить ему его радушные слова, как меня сразу же послали по тому же адресу. Видимо, этот господин не любил ни правды ни ежевики: и то и другое глаза колет.

Одним словом, я решил, что этот человек – и сейчас придерживаюсь того же мнения – ничем не лучше Иуды Искариота, продавшего Сына Божьего за тридцать сребреников. Этот продал бы Учителя первому встречному, причем за недорого, лишь бы его самого оставили в покое с его пороками, набитым брюхом и набитым сейфом.

И осталось мне только пойти к той самой вдове, о которой я рассказал в самом начале, но она уже давно посматривала на меня косо, причем по вполне понятной причине, поскольку Соаз Сапер уже приходила к ней с разговором насчет того, чтобы предложить ей стать моей тещей. Мне непросто было решиться подобраться к пожилой даме с вопросом, не поспособствует ли она мне в женитьбе на другой девушке, поскольку я отказался от ее дочери.

  

А моя невеста?... Ей грех было жаловаться на недостаток средств. Она работала в Москве учительницей, платили ей неплохо, да к тому же у нее было кое-какое наследство от отца-моряка. Так что материальное положение у неё было прочное – тем лучше для нашей семьи! – и можно было не опасаться, что наша совместная жизнь превратится в союз двух нищих-побирушек. Но все же мне было неловко просить у нее денег еще до того, как я купил обручальные кольца! Так не делается, и потому я считал, что не могу поступить столь неподобающим образом.

Бывают такие женщины, которым доставляет удовольствие ухаживать за больными; от одной из них я услышал такую пословицу:

 

Когда терпеть уже невмочь

Нарыв и лопнул – боль вся прочь.

 

Это верно. В тот самый момент, когда моя телега застряла в дроге и уже не было проку кричать лошадкам «Н-но, пошел!», мне вдруг пришла подмога - и от кого бы вы думали? От помощника каменщика.

В то время в Приеле сносили старую церквушку, чтобы построить на ее месте новую, чуть выше на холме, и этот ремеслинник жил и столовался в бабушкином доме. Это был невидный из себя человечек, не очень образованный, и в этой жизни у него ничего не было, кроме скудных заработков и скромной одежды. Ну и что с того? На него, этого незаметного мастерового, положила глаз дочь одного предпринимателя, богатого господина из города Ланьона. «Он будет моим мужем!» - так она и сказала, эта старая дева, такая жирная и уродливая, что ее ангел-хранитель, должно быть, плакал в три ручья, глядя на свою подопечную. К тому же она была любительница пропустить стаканчик-другой, а то и третий.

И напрасно ее отец, кузены, тетушки, братья и вообще вся ватага родственников кричали, ругались, запрещали, проклинали, и даже поколачивали ее. Ничего невозможно было сделать с этой упрямой великовозрастной девицей. Так и сыграли свадьбу. А на следующий день её папаша умер от сердечного приступа, а вернее сказать от горя, которое ему причинила проклятая наследница. Поскольку у вышеупомянутой в браке не было детей, то когда пришел и ее черед отправиться в мир иной (по причине неумеренного употребления ликера, как говорили в округе) вдовцу достался в пожизненное пользование большущий дом в Ланьоне, два или три загородных дома в Трегастелле, земли, рента и еще много всяких полезных вещей. Этот мужичок долго ещё носил траур, хотя от его супруги уже давным-давно осталась лишь кучка праха. А для того, чтобы показать, что он никогда не претендовал на имущество покойной, он продолжал жить бедняком, практически на хлебе и воде.

  

Все доходы от земли, сдаваемой в аренду фермерам, каждый франк получаемой ренты он относил в банк и клал на счет, принадлежавший родственникам умершей, которые не снисходили до того, чтобы видеться с ним. Он часто приходил в Крех Элиас поболтать о былых временах, и всегда был одет по-господски, в сюртук из черного сукна, в шляпе как у Черчилля, но сигар не курил, возможно, потому, что побаивался растратить состояние, которое не считал своим.

И вот как-то раз он ужинал у нас, потому что стряпня Соаз Сапер всегда приходилась ему по вкусу. В разгар трапезы бабушка залилась слезами по поводу моего бедственного положения. Гость склонился над тарелкой, внимательно слушая ее сетования, потому как никто лучше него, «отставного каменщика», мог понимать, что такое бедность, и через какие тернии приходится продираться молодым людям, чтобы добраться до возлюбленной? И как только бабушка унялась, он заговорил:

- Боюсь, тебе трудно будет достать шестьсот франков. А если я  их тебе одолжу, да еще четыреста сверху отдам под честное слово? С обещанием, что ты вернешь мне деньги, как только сможешь? Не в том дело, что мне для тебя денег жалко. Ты, Соаз, знаешь, что я над ними не трясусь, но мне бы не хотелось нанести ущерб людям… ты знаешь, о ком я говорю. К сожалению, я не хозяин этим чертовым деньгам, которыми меня частенько попрекают, иначе я был бы щедрее, но думаю, лучше мог бы сделать только сам Господь, если бы открыл перед тобой врата рая.

Услышав это, бабушка разрыдалась пуще прежнего.

  

- Дура я, дура! А я было подумала, что у внука уже отпала охота носиться по городам и весям!

- Соаз, - ответил старик, повернувшись к собеседнице,  - Ему, видать, на роду написано туда отправиться, и дело тут не в том, что у него охота к перемене мест. Мир, он ведь внутри нас самих, внутри каждого из нас находится. Ни в деревне, ни в городе, ни в какой стране человек не найдет ничего сверх того, что в нем самом заложено.

Теперь могу сказать точно: за всю свою жизнь я повстречал немало святых людей, и уверен, что самые первые святые были похожи на этого вдовца из Ланьона, с его спокойной улыбкой. Никакой горечи, его взгляд был мирным и меланхоличным, а его голос – тихим и спокойным. А как он складывал свои тонкие руки после еды и молился, причем святые слова у него не слетали с кончика языка, а лились из самого сердца. И если я пишу эти строки, то не оттого, что  хочу выразить благодарность этому человеку, просто мне нужно сказать правду о нем.